Mein Kampf: порог чувствительности
foucault
Почти ничего не чувствовал пару недель. Состояние театральной игрушки, подвешенной где-то на пыльном солнце. Может, это таблетки? Кажется я питаюсь только ими. Запиваю холодной водой, которая касается кожи изнутри и потом острота меча пропадает ниже желудка. Переживаемые состояния довольно занятны, льдинка в мозгу превращается в перо, раскачивается там, взгляд на тело откуда-то сбоку, словно на давно забытую вещь. Иногда дрожат губы, из глаз текут слезы, но все это приятная влага для холодной льдинки моего я, моей памяти, почти стертой. В луже из слез, крови с искусанных комарами ног, льдинка дрейфует с одного берега на другой, вальсирует словами, как парни мышцами на скейтах недалеко от парка. Все застывает формами, которые ускоряются во времени. Это возраст, который в основе своей скульптура. 

Mein Kampf: Словарь расстройства личности
foucault
доктор спрашивала меня хотите ли покончить с собой. Очень приятный вопрос. Здесь все друг друга об этом спрашивают, это аналог "how do you do?" и второй по популярности после "когда выходишь?". "Сокамерники"спросят и закуривают, рассуждая о чем-то своем, вытягивают ноги на холодном полу сортира. Ответ неважен, а вопрос звучит классической латинской сентенцией, словно название боевиков из девяностых - "смерти вопреки", "во имя справедливости". Все априори знают нет никакой смерти, справедливости, лишь руки и ноги, местами голова. Я же не маленькая пубертатная девочка, чтобы резать себе вены в ванне или прыгать с девятиэтажки, взявшись за руки. Это конечно трагедия, но меня разбирает смех даже когда говорю об этом с врачом. До сих пор стыдно, чувствуешь странно, почему-то одни чувства выставляются вперед других, идиотизм происходящего или трагичность. Нелепо, все пройдет впрочем. Понять это не сложно когда смотришь телевизор. Наверное, единственное место в Москве, где смотрят матчи без ора, крика. Никто ни за кого не болеет. Футболисты как спички бегают по полю, чернеют головами, словно серой.

Mein Kampf: Сны
foucault
Никогда еще я не видел столько снов как за последние месяцы. Они скользят на самой поверхности затылка, касаясь корней волос как в рекламе дешевого шампуня. Их смысл ни к чему не обязывал, но я старался запомнить, чтобы повеселить девушку-врача, которая каждый день слушала как мне плохо, и решала что стоит добавить в ассорти из таблеток. Прекрасный калейдоскоп латинских названий я проглатывал не задумываясь с надеждой поскорей заснуть. Свидетели Иеговы в костюме Ку-клукс-клана появились под утро. "Наверное, это все из-за того скина, он обещал убить с такой мальчишеской откровенностью, что я, кажется, был не против".Во сне мертвые часто менялись местами с живыми, и понимание превращается в игру, вызывая лишь удивление. В мозге как в телевизоре шипит лампа вся облепленная пылью и загорается черно-белый экран, он осыпается песком и потом собирается снова в новую картину. Так что не знаю когда я спал по-настоящему. .

Mein Kampf: Палата №5
foucault
Больничная палата в психушке меньше моей комнаты дома. Три человека, три кровати стол, тумбочка и вид из окна - березы во дворе-колодце. Зеленые листья еще не запылились летней жарой и почти искрятся весной даже когда солнца нет. Я свыкся с этими листьями настолько настолько не смог свыкнуться с людьми. Те что здесь прибиты к полу тяжелыми антидепрессантами, ходят с застывшим взглядом, смотрят на мир глазами, в которых читается помутнение линзы рассудка. Двери в палату стеклянные, нет замков в туалете - проказы безумного Бентама. Я усмехался, вспоминая его, удерживая пальцами ручку двери сортира. Еще мудрец, которого мне пришлось вспомнить, был Ницше. Его цитировал мне скинхед - бритый налысо кареглазый парень. Я думал такие уже перевелись. Но нет, есть еще.Теперь их место не на улице, а в психушке. Он сбежал из стационара в Хотьково, выломав окно, и оказался здесь. Хочет всех убить, ментов, кавказцев и тех русских девушек, что гуляют с ними. Это его особенно бесило - "они воруют наших женщин" говорил он мне. "тебя когда-нибудь грохнут" - отвечал я. Но он знал, говорил, что таков путь мужчины. Я не спорил, ведь с физикой не поспоришь. Я читал слова, произнесенные им, в уголках его глаз, и тембре речи. Он мог не говорить, я уже слышал, и на ровной плоскости выжженого таблетками рассудка, ничего не происходило. Никакой тревоги. Нормативики делают свое дело. Профессор и десяток сотрудников слушали меня в первый день. Белые призрачные халаты. "И часто у вас такой Экклесиаст в настроении?" - профессор на вид был устойчив как ведро с водой. Это немного воодушевляло меня. В хороших врачах всегда есть плотность, устойчивость, даже в бороде, очках. Все так, как и должно быть. Я отвечал, увлекшись этим состоянием и березами за окном. "Да, суета сует, знаете - к тому же вы умрете профессор, да и все здесь...". Говорил наугад, даже то, что меня не особо волновало. Разве что экклеисиаст волновался дыханием как больничные белые халаты сквозняком. Наверное именно так ведут себя люди с биполярным расстройством? "У кого-нибудь есть вопросы?" - устойчивый профессор поднялся с кресла. Зал молчал. Наверное, с мной все было ясно.

Вертоград: сезон между весной и летом
foucault


Вчера, говорят, было самое жаркое второе мая за всю историю. Сейчас и летом такая жара редко бывает, как вчера. Но лето еще на наступило, длится межсезонье, которое я так люблю за его проточность. Остатки зимы остаются, если не в природе то в памяти тела, и с каждым новым теплым днем последний лед, спрятанный в мускулах и коже тает ожиданием прохлады. Проточность кожи, стволов деревьев непрерывна, неизбежна и потому несколько печальна. Зато ничто не замирает от полуденного зноя как в июле или от ощущения скорой утраты как в августе. Поток похож на музыку, только без звука. Все лишено статики. Таков сезон путешствий на Киферу. Движения к расслабленности, которая похожа на расслабленность после возбуждения. Почему-то я всегда испытывал большее удовольствие именно от этой расслабленности, парения в невесомости, когда в теле чувствуется лишь аорта сердца и влажная кожа, по которой на Киферу уплывают мысли. 

Шаламов
foucault
В Шаламове что-то не то, хотя его можно читать в отличие от 99 процентов советских писателей, приятный газетный запашок как и от лимоныча. Вместо бомонда, задастых негров - тюрьма, что впрочем одно и то же, бижутерии только поменьше, а распределение ролей вполне себе... И все же что-то не то есть в языке, тексте. Вроде всякие ужасы, но чувствуется и элемент идиотизма, отмороженности лирического героя так сказать. Подобное помогает выжить, может быть. Но в таком отмороженном состоянии и жить смысла особого нет. Литература, проникнутая духом укладки шпал, хотя в сущности публицистка, как и у Солженицына. Шаламов думаю потому на него и обиделся, что Исаевича лагеря не так отморозили, он смог из них выйти в большой мир социальных спекуляций, а Шаламов там в лагерях навечно и остался, не вышел из них и этим жил, может даже гордился и оберегал эти лагеря с яростью лагерной собаки от всяких спекулянтов вроде Солжа. 

Music - шестая прелюдия и фуга
foucault


Тревожное подрагивание нервных окончаний, первые звуки наопоминают начало психического расстройства. И потом вариации фуги как всегда в поисках выхода, развязки, как в детективе. Звуки дрожат до конца первоначальной интенцией, они не дают полностью расслабиться звучанию. Ре минорная тональность мелодичностью стремится к соскальзованию, разрешению от бремени двух поставленных в начале точек. Калька с работы человеческого мозга, движения мысли, ее ускорения, вариаций всегда не достаточных с последующим угасанием. Мысль легко растворяется, например на листе бумаги, самый легкий способ избавиться от вариаций - записать их, слова сбивают движение, обращают его в камень. 

Вертоград: Физика и лирика
foucault

Физика конечно важнее лирики, в ней больше удовольствия и больше боли на квадрат пространства, в то время как лирика растекается во времени, образует лагуны прошлого, играет музыкой настоящего, застывает будущим, печально и сладко как солнце в зените... В сущности все эти категории прошлого, будущего и т.д. порождены лирикой. Физика и лирика при всей комичности сочетания древнее этих категорий, потому даже историк не способен определить когда же произошел разрыв? Леви-Брюлль или Стросс не дадут четкого ответа, обозначат лишь - есть племена на земле здоровее, благочестивее чем мы - они лишены этого разрыва. Может, где-то в дебрях Амазонки или в одиночестве на теплых Сентинельских островах они не ведают различий между формой и желанием. Это не руссоистика, у них должно быть свои проблемы.
Но здесь в слишком европейском мире люди проживают жизнь в лучшем случае в недоумении перед этой дилеммой, без всякого удивления. И это вполне естественно, когда существование обусловлено языком полным скопившимся за тысячелетия обманом, в котором слова как тонкие  зеркальные стены травмируют, создают холодные иллюзии, направляют движение крови к твоим мыслям по устоявшимся чужим руслам и самое страшное к мыслям тех кого любишь, Порой это бывает невыносимо. Розовые рыбки в аквариуме - они светятся изнутри - видны сосуды, заметно как биение сердца совпадает с миганием глаз, также и слова высвечивают сформированную структуру любимого тела изнутри - нагота, томограф, рентген это лишнее. Такова физика. И все же, физика ли вызывает желание? Когда видишь красоту, то что срабатывает быстрее реакция на форму или на то, что теряется в складке смешливых морщинок у глаз или в узорах на внешней стороне ушной раковины? Думаю, каждый пробовал исследовать подобные пространства, даже если потом забывал, переключившись на что-то более простое. Физика конечно побеждает, пусть даже в каждой формуле есть элемент поэзии, а в складке лирика прячется временем и любовью.


Гагарин.
foucault


почему-то у Гагарина всегда оставалось что-то мальчишеское в лице. Через час после приземления - на авиабазе "Энгельс", 1961 год.

Парижские сезоны
foucault


Французы любят бастовать... Им даже не кажется это смешным. Они подходят к забастовкам с заядлой серьезностью. Возможно, это остатки французского эгоцентризма... Или пародии на революцию, которая давно ссучилась в "бесконечные рюмочки кюрасо для улучшения пищеварения". Толкователь Гегеля Кожев ухахатывался над 1968 годом, мол, не бывает революции без бойни. Но он был русским и травимрован сменой исторического климата, не хотел признать другую механику, понять, что для француза митинг, забастовка, как для американцев воскресная служба. Потому к митингам относились серьезно даже французы, далекие от буржуазных привычек. Вот, например, двое на переднем плане. Фуко и Жене. Первый на митингах проводил чуть ли не больше времени, чем на лекциях, если верить его биографам, читаешь и как-то смотришь на это сверху вниз. По-русски так усмехнешься даже. Глуповато конечно. Он сам это понял, когда оказался в Иране и там, его французской забастовчной ментальности предстала подлинная революция, всем своим животным духом раскаленного тела. Мясистые пальцы последнего персидского Пророка и волна тел... Он бы надрочил на все это пару книг, а не несколько статей в Le monde, если бы не усиливающаяся цензура и прогрессирующий СПИД. А последний стоящий европейский писатель на фотке даже одет в парадный костюм... эти брюки, я сразу вспомнил miracle de la rose, брюки юношей в Фонтевро. В них не было карманов. Только складки, бесчисленные складки, такие теплые... не в одной другой книге вы не найдет такой теплоты, как в этих складках юношей-убийц и воров в Фонтевро. Здесь Жене уже старый, а старикам удобны широкие тюремные робы, которые нигде не давят. 

?

Log in

No account? Create an account