Music - шестая прелюдия и фуга
foucault


Тревожное подрагивание нервных окончаний, первые звуки наопоминают начало психического расстройства. И потом вариации фуги как всегда в поисках выхода, развязки, как в детективе. Звуки дрожат до конца первоначальной интенцией, они не дают полностью расслабиться звучанию. Ре минорная тональность мелодичностью стремится к соскальзованию, разрешению от бремени двух поставленных в начале точек. Калька с работы человеческого мозга, движения мысли, ее ускорения, вариаций всегда не достаточных с последующим угасанием. Мысль легко растворяется, например на листе бумаги, самый легкий способ избавиться от вариаций - записать их, слова сбивают движение, обращают его в камень. 

Оттаявшие Горенки
foucault


Беседка у прудов превратилась в руины, мостиков на Горенских прудах давно нет и длиноногие юноши в плавках уже задумчиво не смотрят в воду. Но этот печальный пейзаж - кроны деревьев... они остались, все так же нависают над водой как когда-то. Как пятьдесят, сто, двести, триста лет назад. Я люблю этот снимок больше всех горенских фото. Возникает игра - кажется юноша стоит спиной к огромной картине, полотну Рейсдала, от которого его отделяет лишь поверхность речной воды, она же возможно отделяет нас от этого юноши. 

Вертоград: Физика и лирика
foucault

Физика конечно важнее лирики, в ней больше удовольствия и больше боли на квадрат пространства, в то время как лирика растекается во времени, образует лагуны прошлого, играет музыкой настоящего, застывает будущим, печально и сладко как солнце в зените... В сущности все эти категории прошлого, будущего и т.д. порождены лирикой. Физика и лирика при всей комичности сочетания древнее этих категорий, потому даже историк не способен определить когда же произошел разрыв? Леви-Брюлль или Стросс не дадут четкого ответа, обозначат лишь - есть племена на земле здоровее, благочестивее чем мы - они лишены этого разрыва. Может, где-то в дебрях Амазонки или в одиночестве на теплых Сентинельских островах они не ведают различий между формой и желанием. Это не руссоистика, у них должно быть свои проблемы.
Но здесь в слишком европейском мире люди проживают жизнь в лучшем случае в недоумении перед этой дилеммой, без всякого удивления. И это вполне естественно, когда существование обусловлено языком полным скопившимся за тысячелетия обманом, в котором слова как тонкие  зеркальные стены травмируют, создают холодные иллюзии, направляют движение крови к твоим мыслям по устоявшимся чужим руслам и самое страшное к мыслям тех кого любишь, Порой это бывает невыносимо. Розовые рыбки в аквариуме - они светятся изнутри - видны сосуды, заметно как биение сердца совпадает с миганием глаз, также и слова высвечивают сформированную структуру любимого тела изнутри - нагота, томограф, рентген это лишнее. Такова физика. И все же, физика ли вызывает желание? Когда видишь красоту, то что срабатывает быстрее реакция на форму или на то, что теряется в складке смешливых морщинок у глаз или в узорах на внешней стороне ушной раковины? Думаю, каждый пробовал исследовать подобные пространства, даже если потом забывал, переключившись на что-то более простое. Физика конечно побеждает, пусть даже в каждой формуле есть элемент поэзии, а в складке лирика прячется временем и любовью.


Гагарин.
foucault


почему-то у Гагарина всегда оставалось что-то мальчишеское в лице. Через час после приземления - на авиабазе "Энгельс", 1961 год.

Парижские сезоны
foucault


Французы любят бастовать... Им даже не кажется это смешным. Они подходят к забастовкам с заядлой серьезностью. Возможно, это остатки французского эгоцентризма... Или пародии на революцию, которая давно ссучилась в "бесконечные рюмочки кюрасо для улучшения пищеварения". Толкователь Гегеля Кожев ухахатывался над 1968 годом, мол, не бывает революции без бойни. Но он был русским и травимрован сменой исторического климата, не хотел признать другую механику, понять, что для француза митинг, забастовка, как для американцев воскресная служба. Потому к митингам относились серьезно даже французы, далекие от буржуазных привычек. Вот, например, двое на переднем плане. Фуко и Жене. Первый на митингах проводил чуть ли не больше времени, чем на лекциях, если верить его биографам, читаешь и как-то смотришь на это сверху вниз. По-русски так усмехнешься даже. Глуповато конечно. Он сам это понял, когда оказался в Иране и там, его французской забастовчной ментальности предстала подлинная революция, всем своим животным духом раскаленного тела. Мясистые пальцы последнего персидского Пророка и волна тел... Он бы надрочил на все это пару книг, а не несколько статей в Le monde, если бы не усиливающаяся цензура и прогрессирующий СПИД. А последний стоящий европейский писатель на фотке даже одет в парадный костюм... эти брюки, я сразу вспомнил miracle de la rose, брюки юношей в Фонтевро. В них не было карманов. Только складки, бесчисленные складки, такие теплые... не в одной другой книге вы не найдет такой теплоты, как в этих складках юношей-убийц и воров в Фонтевро. Здесь Жене уже старый, а старикам удобны широкие тюремные робы, которые нигде не давят. 

Mein Kampf: Весна
foucault
Совсем уже весна. Хотя почки на деревьях и кустах еще не набухли. Может, природа что-то знает о будущей погоде или ее смущает прохладный ветер. Я же признаться давно не ощущал такого свежего порыва весны, как сегодня. Влажность в движении воздуха еще застывает холодом зимы, но без направленности, потом вдруг внезапно рассыпается калейдоскопом ощущений. Холод обхватывая со спины покусывает мочки, но не колет, как зимой, лишь расслабляет. Память эхом подрагивает в ушной раковине ощущениями, такими ясными... словно только сейчас их испытал, но на самом деле даже не помнишь с чем они было связаны. Припоминание не дает четких ответов, лишь  мимесисом движения ветра проходят обрывки прошлого.
На реке еще пару дней назад я видел черную фигуру рыбака, меня это удивило, ведь лед уже тогда местами стал тоньше стекла, а где-то помутнел под цвет талой землистой воды. Но человека это явно не смущало, он просидел на середине затона около часа, прежде чем ретироваться. Я наблюдал за ним с берега, время от времени подбирая с земли  камни и запуская их в хрупкий речной лед.  

На дне
foucault
Эпоха 90-х все глубже погружается куда-то на дно, русская смута, ее герои зарываются в ил. Или зарывают их. Те кто жив шепчутся между собой в желейных складках чиновничьих илистых тел, сложенных на дне так беспросветно плотно друг к другу... над ними стремительно проносится информационный поток, иногда круговорот поднимает ил из глубины, но проходит день, два и все оседает, рыбки, юркнут то в одну складку, то в другую в поисках корма и покоя. Так все и живет, пока из глубины снова не начнет подниматься град Китеж русской смуты со всеми его шизофреническими карнавальными куполами очередного светлого будущего.

Вертоград: Аркадия
foucault
Конец зимы. Сибирские горы снега тают, поверхность чернеет сыпью, застарелым мусором прошлых сезонов, побелевшие как костяшки пальцев собачьи экскременты рассыпаются прахом стоит на них случайно наступить. Процессы, свойственные человеческому возрасту, когда упругая кожа начинает покрываться старческими пятнами, но зато под всей этой тошниловкой набухшая от влаги земля. Она скоро, очень скоро покроется зеленью, одуванчиками. Когда вырастаешь, то уже не замечаешь муравьиные тропы между бордюрами, божьих коровок и прочих друзей детства, но одуванчики почему-то бросаются в глаза. По зеленому стеблю к желтому цветку бежит белая молочная влага. Не знаю кто назначил одуванички сорной травой, их стали безжалостно уничтожать последние годы в крупных городах, таких как Москва. Везде должен быть вычищенный английский газон ядовито зеленого цвета. Но ведь это искуственно, трава, превращаясь в газон, обретает социальную нагрузку. Горажанин всегда должен быть социально заряжен, даже на отдыхе. А деревенский луг с желтыми цветками, мелькающими васильками и прочими пришвинскими радостями отвлекает и расслабляет, обращает человека на несколько минут в религию собственной геометрии.  

Пробитая простата Карлсона с протекшей крышей
foucault
На Западе сложилась привычка рассказывать о своих болезнях, ваять целые опусы. Эта мода медленно приходит и в Россию. Когда человек здоров ему такое чувство ни до чего нет дела, кроме себя, но стоит серьезно заболеть и возникает Диккенс. Все было проще когда-то, Монтень писал как хорош простой человек, он трудится, живет, а потом просто ложится и умирает. Сегодня такой простоты нет. Все выставляют на продажу, даже болезнь. Для того, чтобы получить помощь в лечении ведь не обязательно беллетризировать свои симптомы или страдания, давать интервью модным журналам. Их все равно читают здоровые эгоисты, которым ни до чего нет дела. Впрочем, и сами эти тексты тоже признак явного эгоизма. Мне вчера полдня втирал какой-то хипстер о "раке простаты" у Стивена Фрая. С такими пафосом втирал, как будто он ему пробил эту самую простату. Оказывается в ютубе даже ролик есть, где старый Карлсон втирает о своих болячках. Зачем это ему надо? Может я бы подкинул ему пару фунтов на операцию, но ведь не для этого все снято. А люди интересуются, сотни тысяч просмотров о простате старого толстого Фрая. Мне этого никогда не понять.

Горький 150
foucault
Бездарная грубая писучесть на уровне ублюдочности. Вот что отличало Горького. По натуре он был вульгарнейшим проходимцем в литературе. Наподобие Демьяна Бедного, только поумнее и поосанистее. С Великим Князьями по молодости не блудил. У него была другая биография. "Писатель от народа", по происхождению купец, начальник пароходства, торговавший грубо слепленными текстами, как Меньшиков пирожками. Он создал к "текстам" рекламную личную "историю", по "народолюбивой" моде того времени, что позволяло насыщать пирожок любой "начинкой". Люди глотали "робкого пингвина" не задумываясь, ведь то говорил народный дух! Уж лучше вычитать в "Мире Божьем", чем ехать общаться с muzik в какое-то selo... И эта вульгарщина стала новоязом "культуры" Советской России. Она легла тенью на изломанный новой властью язык, напускная похабная неуклюжая стилизация идеально сочеталась с растрепанной социальной средой масс. Народ, превратился в люмпенов по итогам бессмысленной войны и дикого безумия Гражданки. Странно, что вообще разговаривать не разучились, но по крайней мере отхаркивающие команды латышских стрелков не нуждались в переводе. В современной всеядной России отсутствует mensura zoili способное отличить пользу от вреда и с прежней вульгарностью ценность определяется рекламой, а Горького до сих пор слишком много. Бывшие и живущие названия, памятники и т.д. И потому не важно кем он был, главное что он есть.

?

Log in

No account? Create an account