?

Log in

No account? Create an account
Русское. Гиляров-Платонов.
foucault
Подмосковный говор, которого уже нет, но остается набор отражений, остается русская религия, которая для меня всегда продолжение русской природы. Чеховская любовь к колокольному звону, банальным созвучиям, при полном отсутствии напряжения веры, "сгущения воздухов", ладана и прочего восточного набора пустынных фантазий. Совершенно лишних здесь, на Севере. Как бывает, выходишь из натопленной человеческим дыханием и воском церкви на воздух, сосуды в голове расширяются и деревья становятся продолжением руки, облака - волос, фигуры и пространства сплетаются - олени рогами, а реки вливаются в моря как в том стихотворении. Это и есть русская религия, пантеизм, сквозь лупу громоздких стен, отблески света с церковных маковок, рассеяных по безразличному пейзажу. "Из пережитого" Гилярова-Платонова все написано тем самым моментом, одним ударом сердца, одной секундой вдоха. Так что сложно воспринять его текст как "мемуаристику". Впрочем, в русской литературе в этот жанр записывали все, выбрасывая тексты в пространство хозяйственной хроники. Прекрасные дневники Долгорукова, о котором я еще напишу, путешествия одного из Тургеневых, засыпанные где-то в бумагах князей Воронцовых, даже Вельтмана кто-то в этот жанр забрасывал. Барочный калейдоскоп из разноцветных стеклышек, дневник или воспоминания всего лишь элемент, часть игр обнаженной памяти. Оставьте игру, забудьте о каноне.

Как человеку сформированному русской провинцией, игра памяти Гилярова-Платонова двухсотлетней давности кажется мне отражением собственной. Сергиев-Посад не так далеко от Коломны по российским меркам и как Коломна родной город старое средневековое владение Москвы. Где-то на улицах, где я гулял в детстве, Юрий Звенигородский встречал честолюбивого Ивана Можайского, потом они молились каждый о своем в новом Троицком соборе, ныне сумрачная живая археология, лишенная ясной рублевской Троицы. Повторяющийся сквозь века набор испытанных ощущений пугает до слез. И важна, как показывает практика, не вера, религиозный сгусток, а география, топонимика, скорость движения в застывшем провинциальном воздухе. Словом, житейские мелочи, что образуют форму души, направление речевого потока. Вот молодой возница, что везет мальчика из родного городка, из Коломны в Москву - "Петр, молодой и, помню, очень красивый, черноглазый парень;" "Петру подносят водки, чтобы задобрить; Петр отказывается: "я не пью". Этот ответ сразу поднял мое сочувствие к молодому вознице на несколько градусов. Так бы хотелось сесть к нему на передок, прижаться к этому красивому и постоянно задумчивому парню и спрость: "Да о чем ты думаешь?" - В общих чертах помню тоже самое, теплота поднимается во мне и заставляет слезиться глаза. Как так получается, что помнишь о своем детстве тоже, теми же словами, вопросами, отстраненностью? Так в детстве, глядя на лесную линию вдоль границы неба и земли, смотришь на себя глазами оттуда, с границы, до которой кажется невозможно добраться. Еще есть благо, желаемое другому: набираешь мешок из слов - родных топонимов, движений, мимик, что может быть ценнее, важнее в детской религиозной наивности, лишенной всякой веры? 

Особенности национальной киноцензуры
foucault
Вроде бы байопик об Элтоне Джоне обрезали, убрали все пидорские моменты, но в то же время рекламу этого фильма крутят в метро на официальном канале правительства Москвы со слоганом "Хотите узнать о взрослении суперзвезды?". Сегодня лично видел. Как узнать о взрослении, если все взрослое вырезали? Такое противоречие одна рука режет, вторая рекламирует - свойственна России эпохи Путина. Да и секрет полишинеля, что московское чиновничество в массе своей голубовато. Но вместе с тем Элтон Джон сегодня так себе персонаж, к концу жизни он совсем опидорасился, обабился. У него лицо стало похоже на пизду. И это не оскорбление, а констатация факта. В конце жизни надо быть поаскетичнее что ли, хотя бы на людях. 

Хороший рисунок
foucault

Прекрасный пожар
foucault


Какой прекрасный пожар! Горит Нотр-Дам. Европейское христианство умирает в торжественном символическом пламени. Глупым европейцам все равно это уже не нужно, а пламя в данном случае делает ушедшую красоту еще более прекрасной. Так горел когда-то Золотой храм в Киото. Так он горел у Мисима. Интересно, были ли здесь свой Мидзогути или все произошло по воле господней? Вопрос пока открытый. Красота как в стихах Кавафиса не дождалась варваров и вспыхнула сама последним проблеском жизни у омертвевших европейцев.

Гогол ретёрн.
foucault

На протяжении нескольких дней у гогол центра дежурили стаи журналистов. Полупритихшее учреждение оживилось. Стаи юношей-уборщиков из шлангов чистили стены несколько часов, все жило ожиданием приезда содомского барина. Из окон офиса моей матери, в здании напротив, я наблюдал за этим с долей иронии. Салонный столичный пидоросятник под омофором чиновников со странностями откроется вновь. Снова начнет сосать министерскую сиську, отплевыаясь. Унылая неизбежность даже уже не раздражает, лишь вызывает апатию.


Не боись
foucault
Послание Путина - всё так серьезно! СМИ даже пишут с большой буквы "Послание", как "Послание к Галатам" или на худой конец "к евреям". Но Павел был убедительней. Сегодня нет ангелов. Набор дежурной бюрократии никого не смущает, серая механика текста работает в сурковском "коворкинге" с мужицкими словечками типа "похрюкать". Последнее останется в веках, как "бабушка-дедушка", "раб на галерах" и т.д. Но уже недостаточно серых текстов в мире, где хрюкают плотоядные свиньи, и что будет, когда в историческую вечность отправится сам Путин? И следующий кремлевский правитель не будет ли такой же ошибкой для власти, как для Березовского стал его протеже? Власть в России почему-то всегда ошибается - Меншиков ошибся в Долгоруковых, Долгоруковы ошиблись в Анне Иоанновне, она в свою очередь тоже ошиблась. Весь 18 век был чередой ошибок передачи власти. Да и потом от ошибок бюрократическая подушка безопасности не больно-то и спасала. И сейчас все хищники на своих местах, кукловоды напрягли пальцы, истерики на периферии перехлестывают радиоволнами через край. Все довольно странно, печально. Но "не боись!", как говорила умирающая Анна Бирону. "Не боись".

Триер
foucault
Прочитал интервью фон Триера русским сми. Какой-то он жалкий. Это отражение всех европейцев - невротическое, нездоровое, но при этом они замахиваются на темы насилия или половых отношений, хотя по жизни сущие импотенты. И сколько оправданий касательно Гитлера! В свое время он сказал что "понимает его" и вся политкорректная блядствующая западная тусовка Триера поставила вне закона. И он плачется, что приходится бродить по обочине канского фестиваля, а не на ковровых дорожках. Смешной жалкий буржуа, отлученный от великосветского Салона. Нет бы сказал то, что все давно знают - Гитлера действительно очень легко понять. Он даже слишком понятен. У него даже понятная фамилия - Гитлер. Была бы фамилия Шикельгрубер, хрен бы он стал фюрером! Победил бы Рём и белокурые арийские юноши шагали бы стройными рядами не на кровавые тёрки мировой войны, а в гей-бордель.

Mein Kampf: Танец
foucault
Неуклюже обнял ее, начался танец. В нем была жива лишь моя рука на ее талии и плутающие ноги. Ребенком в начальной школе я был совершенно не приспособлен для уроков хореографии. Ноги двигались по странной траектории, а рука жила своей жизнью, ощущая непривычный девичьий изгиб, теплый, но пальцы холодели. Мне было страшно, но причина была неизвестна, лишь льдинка такая ясная, какой она бывает только в детстве, касалась подушечек пальцев. Так-то я привык возиться со своим другом Ваней, догонял на перемене и тискал его как кота. Это тоже был своего рода танец. В свитере (такие носили все дети 90-х!), с веснушками на все лицо он был  похож на пушистых обитателей букваря, уютно устроившихся в алфавите на "К". Может, если бы я танцевал с ним, мои ноги не так бы плутали, а рука не холодела. К тому же для нашей школы в этом не было бы ничего странного, ведь девочки и мальчики учились раздельно. Это вроде как часть тамошней "элитной" эстетики. Лишь уроки хореографии проводились вместе. Ваня танцевал с кем попало, а мне доставались самые красивые девочки. Внимания в то время я на это не обращал, понял уже позже, а тогда мне нравилась почему-то блондинка с брекетами, с которой танцевать никто не хотел, она отвечала взаимностью и грубила на мои робкие попытки пригласить ее. Она сидела гордо в углу, как великосветская дама в институте благородных девиц, а я кружился в танце, пытаясь правильно ставить стопу, пальцы партнерши касались  плеча и все вращалось быстрее быстрее. Бросать взгляд в сторону той, что нравилась мне, было опасно! Можно было потерять концентрацию и тогда учитель, молоденькая балерина, останавливала движение. Но я умудрялся иногда... и сегодня ничего не могу вспомнить. Ни ее лица, ни брекетов, которые мне почему-то очень нравились. Лишь свет из окон, всегда осенний, приглушенный то ли моим движением, то ли ясным холодом детства, покалывающим руку. 

Борис Владимирович Никольский и механика революции
foucault




Главной книгой, прочитанной мной в начале прошлого года было два том дневников правоведа Бориса Владимировича Никольского, которых издали не так давно. Сам он был известен как переводчик Катулла, крайне правый и т.д. и т.п.. Сам текст дневника включает период с конца 19 века до 1919. Собственно в тот год Никольский был расстрелян как "убежденный монархист". Формулировка стандартная, но в данном случае совершенно правдивая. Я люблю желчные дневники, у него он именно такой. Первым читателем рукописи был нарком иностранных дел Чичерин, которому специально привезли архив его старого приятеля. Забавно, что Никольский при этом был крайне правый, но в России начала века крайние взгляды - левые, правые выглядят наиболее здоровым что ли? Хотя с их проявлениями в виде террора одних или погромного антисемитизма других соглашаться глупо, но надо понять эти "проявления" фурункулы, выступившие на теле стареющего механизма Империи и не так важны. Они последствие, а никак причина. Уделять им много внимания, как разбирать скандалы на коммунальной кухни, не понимая, что сама кухня, ее состояние и есть причина.
Отношение Никольского к революции образцово насколько это возможно, по крайней мере оно помогло мне сформулировать мое личное отношение к большевизму победившему в то время. Формально это "личное отношение" должно быть не особо интересно, принципиальна механика процесса, его археология, в которой абсолютно идентичны убийца и убитый. Важна лишь механика между ними, чем она сложнее выстроена в тексте - тем лучше. "Личное отношение" - это не оценка прошлого, а археология настоящего. Если вся история состоит из подобного отношения, то она лишается холода археологии, часовой механизм из шестеренок заменяется мягким плюшевым тортом. Это уже не так интересно. В случае с Никольским случился тот парадокс, который произошел со многими крайне правыми монархистами 1900-х, когда они после революции сочувствовали, если не делами, то словами большевиков при этом с полной осознанностью, что для них они будут врагами. При этом ненавидели они новую власть не меньше, чем февральское "буржуазное" правительство. Такого забавного описания похорон Урицкого, как у Никольского наверное ни у кого не найдешь. Слово "собака" там употребляется чуть ли не в каждой строчке. И тем не менее "кадеты", "октябристы", царское "штрюмеровско-протопоповское" правительство находятся за гранью даже такой ненависти. Подобное "личное отношение" сформулированное сто лет назад, сегодня, в нынешней беспорядочной постсоветской реальности страшно вдохновило меня.

Mein Kampf: отец
foucault
Мой отец не любил возвращаться. Я всегда удивлялся неужели ему не интересно, как я возмужал, неужели он не хочет узнать красив ли я? Но его это не интересовало, а ведь других сыновей у него не было. Он появлялся только тогда, когда никто не ждал, по своему особому алгоритму, понять который было сложно. Дарил мне подарки, но так, словно меня не существовало, словно этот подарок дар кому-то другому, о ком я так никогда и не узнал. Даже в старости (а я знал его только таким) он не стал ближе в своем рыцарском облачении, состоящем из начальственного костюма и темных очков, скрывающих выражение глаз, смуглая кожа скрывала морщины. Он загорел еще в детстве в Бухаре, и это было напоминанием о тех днях. За семь лет до войны, когда он родился, его родители, переехавшие туда еще при эмирах, плохо говорили по-русски. Это и его двоюродные братья, бежавшие из Ирана после падения Шаха, единственное, что он вспоминал об Азии и Востоке. Ему, видимо, нравилось думать как все изменчиво и легкая экзотика, при его статусе, слегка расслабляла, смешила. Так-то он редко при мне веселился, а если и случалось, то я всегда чувствовал себя за пределами странной радости, от которой его пергаменная кожа разглаживалась еще больше. Почти юноша, греческая маска. Он был чужим для меня, но почему-то я боялся думать о его смерти, хотя у него давно не было сердца, а был механизм, гоняющий кровь. Может показаться символичным, но это чистая правда. Он жил с этой машинкой так долго, что я стал бояться не смерти тела, а остановки этого странного устройства, продлеваещего жизнь доспехов. Но он ничего не замечал, еще одно свойство, которым может быть я даже восхищался, что-то абсолютно нечеловеческое, полое в нем гипнотизировало, заставляло думать, что я, его сын, всего лишь пылинка на этом костюме, всего лишь секунда в механизме, что гонял его кровь так долго.