?

Log in

No account? Create an account
Mein Kampf: Танец
foucault
Неуклюже обнял ее, начался танец. В нем была жива лишь моя рука на ее талии и плутающие ноги. Ребенком в начальной школе я был совершенно не приспособлен для уроков хореографии. Ноги двигались по странной траектории, а рука жила своей жизнью, ощущая непривычный девичьий изгиб, теплый, но пальцы холодели. Мне было страшно, но причина была неизвестна, лишь льдинка такая ясная, какой она бывает только в детстве, касалась подушечек пальцев. Так-то я привык возиться со своим другом Ваней, догонял на перемене и тискал его как кота. Это тоже был своего рода танец. В свитере (такие носили все дети 90-х!), с веснушками на все лицо он был  похож на пушистых обитателей букваря, уютно устроившихся в алфавите на "К". Может, если бы я танцевал с ним, мои ноги не так бы плутали, а рука не холодела. К тому же для нашей школы в этом не было бы ничего странного, ведь девочки и мальчики учились раздельно. Это вроде как часть тамошней "элитной" эстетики. Лишь уроки хореографии проводились вместе. Ваня танцевал с кем попало, а мне доставались самые красивые девочки. Внимания в то время я на это не обращал, понял уже позже, а тогда мне нравилась почему-то блондинка с брекетами, с которой танцевать никто не хотел, она отвечала взаимностью и грубила на мои робкие попытки пригласить ее. Она сидела гордо в углу, как великосветская дама в институте благородных девиц, а я кружился в танце, пытаясь правильно ставить стопу, пальцы партнерши касались  плеча и все вращалось быстрее быстрее. Бросать взгляд в сторону той, что нравилась мне, было опасно! Можно было потерять концентрацию и тогда учитель, молоденькая балерина, останавливала движение. Но я умудрялся иногда... и сегодня ничего не могу вспомнить. Ни ее лица, ни брекетов, которые мне почему-то очень нравились. Лишь свет из окон, всегда осенний, приглушенный то ли моим движением, то ли ясным холодом детства, покалывающим руку. 

Борис Владимирович Никольский и механика революции
foucault




Главной книгой, прочитанной мной в начале прошлого года было два том дневников правоведа Бориса Владимировича Никольского, которых издали не так давно. Сам он был известен как переводчик Катулла, крайне правый и т.д. и т.п.. Сам текст дневника включает период с конца 19 века до 1919. Собственно в тот год Никольский был расстрелян как "убежденный монархист". Формулировка стандартная, но в данном случае совершенно правдивая. Я люблю желчные дневники, у него он именно такой. Первым читателем рукописи был нарком иностранных дел Чичерин, которому специально привезли архив его старого приятеля. Забавно, что Никольский при этом был крайне правый, но в России начала века крайние взгляды - левые, правые выглядят наиболее здоровым что ли? Хотя с их проявлениями в виде террора одних или погромного антисемитизма других соглашаться глупо, но надо понять эти "проявления" фурункулы, выступившие на теле стареющего механизма Империи и не так важны. Они последствие, а никак причина. Уделять им много внимания, как разбирать скандалы на коммунальной кухни, не понимая, что сама кухня, ее состояние и есть причина.
Отношение Никольского к революции образцово насколько это возможно, по крайней мере оно помогло мне сформулировать мое личное отношение к большевизму победившему в то время. Формально это "личное отношение" должно быть не особо интересно, принципиальна механика процесса, его археология, в которой абсолютно идентичны убийца и убитый. Важна лишь механика между ними, чем она сложнее выстроена в тексте - тем лучше. "Личное отношение" - это не оценка прошлого, а археология настоящего. Если вся история состоит из подобного отношения, то она лишается холода археологии, часовой механизм из шестеренок заменяется мягким плюшевым тортом. Это уже не так интересно. В случае с Никольским случился тот парадокс, который произошел со многими крайне правыми монархистами 1900-х, когда они после революции сочувствовали, если не делами, то словами большевиков при этом с полной осознанностью, что для них они будут врагами. При этом ненавидели они новую власть не меньше, чем февральское "буржуазное" правительство. Такого забавного описания похорон Урицкого, как у Никольского наверное ни у кого не найдешь. Слово "собака" там употребляется чуть ли не в каждой строчке. И тем не менее "кадеты", "октябристы", царское "штрюмеровско-протопоповское" правительство находятся за гранью даже такой ненависти. Подобное "личное отношение" сформулированное сто лет назад, сегодня, в нынешней беспорядочной постсоветской реальности страшно вдохновило меня.

Mein Kampf: отец
foucault
Мой отец не любил возвращаться. Я всегда удивлялся неужели ему не интересно, как я возмужал, неужели он не хочет узнать красив ли я? Но его это не интересовало, а ведь других сыновей у него не было. Он появлялся только тогда, когда никто не ждал, по своему особому алгоритму, понять который было сложно. Дарил мне подарки, но так, словно меня не существовало, словно этот подарок дар кому-то другому, о ком я так никогда и не узнал. Даже в старости (а я знал его только таким) он не стал ближе в своем рыцарском облачении, состоящем из начальственного костюма и темных очков, скрывающих выражение глаз, смуглая кожа скрывала морщины. Он загорел еще в детстве в Бухаре, и это было напоминанием о тех днях. За семь лет до войны, когда он родился, его родители, переехавшие туда еще при эмирах, плохо говорили по-русски. Это и его двоюродные братья, бежавшие из Ирана после падения Шаха, единственное, что он вспоминал об Азии и Востоке. Ему, видимо, нравилось думать как все изменчиво и легкая экзотика, при его статусе, слегка расслабляла, смешила. Так-то он редко при мне веселился, а если и случалось, то я всегда чувствовал себя за пределами странной радости, от которой его пергаменная кожа разглаживалась еще больше. Почти юноша, греческая маска. Он был чужим для меня, но почему-то я боялся думать о его смерти, хотя у него давно не было сердца, а был механизм, гоняющий кровь. Может показаться символичным, но это чистая правда. Он жил с этой машинкой так долго, что я стал бояться не смерти тела, а остановки этого странного устройства, продлеваещего жизнь доспехов. Но он ничего не замечал, еще одно свойство, которым может быть я даже восхищался, что-то абсолютно нечеловеческое, полое в нем гипнотизировало, заставляло думать, что я, его сын, всего лишь пылинка на этом костюме, всего лишь секунда в механизме, что гонял его кровь так долго. 

Кузнечик в груди
foucault
Я испытываю от праздников ту же грусть, переходящую в тоску, какая бывает летом, когда кузнечик превращает все огромное пространство деревенского поля в партитуру. В детстве было совсем другое, тогда бессмысленная суета взрослых входила в резонанс с ребячливой суетой тела. Казалось, что все мои кумушки оживились стали нормальными и устрили ту же игру, что и я. Но теперь кровь бежит по-другому. Я знаю, что раньше было живой игрой, выражением роста, теперь превратилось в ненужный атавизм. Игра взрослых уже не игра, а тоскливое повторение жутковатого ритуала поглощения. Тетки с пакетами колбасы вызывают во мне тошноту, и никогда никогда так сильно я не испытвал желание покончить со всем этим, как сейчас! Когда перевязывал нарядные, накупленные в ГУМе коробки с подарками друзьям, родным и любимым, я затягивал ленту с такой силой, какой хотел, чтобы она затянулась на моей шее и злорадно размышлял, как тетя будет мучиться, ругать меня последними словами, пытаясь, не разрезая ленточку, развязать узел.
Ничком опрокинувшись на кровать, оттопырив зад, я старался забыть об улице, городе, наполненном жуткой суетой, сводящей с ума демонстрацией невероятной бессмысленности жизни. Комнату - запер, заткнул уши, заплакал, кусая простынь, а потом замер, прислушался к лету. Да, в тишине комнаты, квартиры, кузнечик в моей груди играл знакомую мелодию. 

Механика новеллы
foucault
Хороший текст рождает в теле теплоту, так, например, работают новеллы Капоте. Слова складываются в комнату, в которой вдруг оказывается тепло нашего тела, до того совершенно незаметно оно бежало с кровью по венам, пряталось между пальто и рубашкой, дымкой, касаясь губ, взлетало по октавам холодного воздуха. И вдруг оказывается теплота обретается в отстраненной картине, составленной из букв. Слова они весьма грубы, как камни, остры или наоборот тупы, с ними надо быть осторожным. Но Капоте, в силу своих пороков, хоть и был южанином, не перегревает, то что есть в нас, слишком тяжелой лирикой. И у лирики всегда есть выход, набор слов  в нужный момент размыкается, как в кино перед путешественником открывается пространство, по которому легко ускользает дыхание.  

В поисках ночи
foucault
Иногда я не принимаю снотворное и тогда провожу без сна всю ночь, чтобы потом целый день искать ее. Возбуждение доходит до предела, мышцы дрожат, но потом вдруг на секунду погружаются в раствор из обрывочных испаряющихся сновидений. Когда рядом нет другого тела, я холодею, мне становится страшно, мембрана внутри над пустотой потрохов растворяется в заснувшем разуме. Но все глупости - нет никаких чудовищ, разве что пара порочных желаний и только. И холод. Он почти как ночное небо, так острие купола покалывает виски, холод прячется внутри человека каждый раз, когда восходит солнце. Сейчас впрочем солнца нет и сплошная серость. 

Бизнес Коуч
foucault
Бизнес коучей (слово-то какое омерзительное - "коуч"!) становится слишком много. Казалось бы, санкции, изоляция! Но где же тогда "22 400 000 квадратных километров без единой рекламы кока-колы"! Или сколько там от моей Империи осталось! Ведь даже на билбордах в занюханом подмосковье я встречаю рекламу пасторов капитализма, мессий с Уолл-стрит слегка одряхлевших для активной венчурной торговли, но еще свежих для работы меламедами у шизомасс. Блестящие акульи зубы на плакатах готовы крепко вцепиться в молодые натруженные задницы офисных клерков, прокусить ткань брюк. Ради любопытства я сходил на такой "коуч" месяц назад, за казенный счет разумеется, мне было любопытно. Первое что бросается в глаза это толпа слушателей - разнополая, разновозрастная, разноклассовая и одновременно лица в ней сливаются во что-то общее, какой-то застывший мякиш, это не люди - это вещи подумал я. Лектор лишь подтвердил мои слова. Он говорил о бизнесе как живом существе. Использовал по отношению к нему слова, которые обычно мы используем в отношении человеческой активности - например "философия" бизнеса - это вообще как? Или физика, природа и множество других одушевляющих слов и чем больше их было применено к бизнесу, к конкретным примерам, тем больше овеществлялись люди в зале. Им предлагалось стать частью механизма огромного существа, лектор был лишь клешней заброшенной из-за океана через холод Сибири. Под конец мне хотелось выскочить на сцену и сразиться с этим монстром, чтобы вырвать людей из оцепенения, чтобы освободить красоту лиц, силу тел, которых он хотел себе подчинить. 

Язык культуры
foucault
Язык как купюра, он может оказаться фальшивым. И чем выше номинал тем обман вероятнее. Современные модные авторы текстов лживы до костей, хотя у языка как известно костей нет. Замечали когда-нибудь как глянцевые умники любят цитировать? Перескакивать с Батая на Гваттари, а смысла ноль. Или суть в итоге оказывается в том, что "россия ужасная страна", "путин тиран" ну и т.д.  Просто так они сказать не могут, обязательно нужен Батай! И это уже некая структура речевого потока. Например структура "намека" из политической повседневности вычленяется нечто, а потом собеседник делает загадочный взгляд - сразу понятно - речь идет о Гитлере! Мы приближаемся к Хрустальной ночи! А Рёма уже зарезал юный любовник. Они не могут говорить иначе, ибо сразу понизят свой статус в рамках среды. Даже Гитлер становится элементом кокетства. "Интеллигентность" то есть фактура "тихого еврейского мальчика" сменилась "интеллектуальностью" - местами поебанному космополитизму тоже порой с рефьюзным душком, под цитаты из Набокова. Привлекательность персонажей лежит в области вечного. Вечность это не "сакральные" "великие" "гениальные", нет, это бесчувственное постоянноство в духе фигур из музея Тюссо, залитых воском. В языковых канделябрах нет абсолютно никакого движения, словно на поверхности мертвого моря Батай, Делез, Лакан, Бодрийяр плавают как желе. И сами люди, произносящие их имена, при всей своей удивительной подвижности (в том числе моральной) и попугайной привлекательности костюмов, похожи на кукол. Их язык пришел на смену мастодонтам вроде Дмитрия Лихачева или Лосева, с их вялой, дряблой порой невнятной речью, провисшей между пропастями двадцатого века. Но ценность Лихачевых и Лосевых была как раз в симуляции того, что язык еще не мертв, что вот они гигантские нарративы! Вот она широта мыслей! Хотя мыслей у них было с гулькин нос. Но, вероятно, надо обладать талантом, чтобы размазывать, растекаться содержимым этого носа по древу... Сегодня даже симулировать уже никто не умеет, потому что невыгодно, затратно, да и отдачи не будет такой как прежде. Современные интеллектуальные штудии все более и более уменьшаются в размерах, превращаются в объекты для микроскопов, там интересно, странно, сложно! И в тоже время любая попытка написания крупных сюжетов чаще всего сводится к нескольким замшелым интенциям малоотличимым от того, что говорят по телевизору. 

Русские негры и обезьяны
foucault
Рэп это важно. Рэп это индикатор предельной деградации языка. русские добрались наконец до уровня негров из гетто, деклассированных наркоманов, с обезьяньим речитативом, который в пространстве власти на самом деле абсолютно безвреден. Языковые политические лозунги Черных пантер или речи того же Кинга сменились фикциями - безродной гориллой 50 центов, обкуренными тупаками шакурами, которых уже слава богу грохнули. Маскулинная напряженность рэпа под собой не несет ровным счетом ничего, это возвращение языка к доисторическим выкрикам, примитивным логикам, за которыми одновременно стоит все тоже общество потребления. В России запоздалая мода берет свое, язык уже закончился. Советский новояз давно отбросил копыта, язык чиновников мерзок до мурашек, и вот из распавшихся остатков русские негры собирают жуткого рэп франкенштейна, насилуют остатки русского языка собираемого с таким трудом, под крики недобитой молодой черни

Ужас перед властью
foucault
Не люблю выслушивать истории о внутренней нервной системе власти. Это угнетает. Ощущаешь себя игрушкой из романов де Сада. Хотя все так. Тебя распотрошат в назначенный день и не как что-то теплое и живое, а как часть общей статистики, бухгалтерии. Или оставят, отпустят, нацепят орденскую ленту, но тоже важен будешь не ты. Де Сад очень точен в мехнике ощущений этого маскарада, удовольствия в котором как улыбка принца Салмана, потертые лица наших олигархов, что-то неживое и одновременно как нарыв плоти. Те кто страдает совсем лишены слова. И ты можешь понять, если только сам в круге жертв, в круге этого языка довольно примитивного, но зато ты оказываешься не в примитивных механиках чувств и реакций. Они сложны, как сложна связь микроорганизмов, жизнь грязных углов.  Я не могу передать, каждая такая связь и угол уникальны в своей землистой трагичности, романы натуральной школы уже не в моде. Золя все уже написал, так что какой смысл повторяться. Вообще мне свойственно сострадание чисто физиологически, сострадание это всего то слезы от голливудского заката, только чуть сложнее, чуть случайнее. Вот и сегодня я немного поплакал и одновременно почувствовал липкий страх перед властью. Не конкретно перед кем-то, такое может лишь позабавить, а перед универсальной грибницей связей, сквозь которую люди просеиваются как песок и от них ничего не остается.